От римских епископов к римским папам (I - середина VIII в.) - Ирина Павловна Потехина

(в январе 417 г.) и отлучены от церкви до тех пор, пока не раскаются в своих заблуждениях[89]. Аналогичные осуждения звучали и в постановлениях последующих пап (Бонифация I, Целестина I и пр.), а также в полемических сочинениях св. Августина («О деяниях Пелагия», «О благодати Христовой и о первородном грехе»), догматические рассуждения которого стали основной опорой римского престола в пелагианских спорах[90]. Впрочем, ни эти многочисленные анафемы и отлучения, ни даже антипелагианский императорский эдикт 418 г. не способны были полностью искоренить ересь. Остатки пелагиан — несмотря на определения Эфесского собора (431 г.) и жестокие преследования середины V в. — сохранились на землях бывшей Римской империи вплоть до VII столетия.

Помимо пелагианства, закономерную озабоченность апостольского престола вызывало и возрождение арианской угрозы, которое становилось все более очевидным по мере того, как территории бывших римских провинций завоевывались варварскими племенами. В особенно сложной ситуации оказались, в частности, земли Южной Галлии и Испании, захваченные вестготами (принявшими крещение от арианина Вульфилы), а также Северная Африка, в которой бесчинствовали ариане-вандалы. О беспокойстве пап за судьбу этих отторгнутых церковных провинций и их духовного руководства свидетельствуют материалы переписки, которую первосвященники вели с епископами отдельных местных епархий на протяжении почти всего V в.[91]

Одним из действенных средств для борьбы с перечисленными ересями и лжеучениями — и одновременно важной сферой наставнической и вероучительной деятельности — для пап уже с начала V в. стало распространение христианства «вширь» (миссионерство). Оно способствовало не только насаждению «правильной веры» среди населения Западной империи, но и значительному расширению догматического и канонического влияния апостольского престола. Одним из первых направлений папского миссионерства, организованного в это время, стала периферия известного христианского мира — в первую очередь, Британия, в которой ортодоксальное христианство после оставления ее римскими войсками и администрацией (408 г.) грозило совсем исчезнуть. Именно туда в 429 г. папа Целестин I послал для «утверждения веры» одного из виднейших проповедников и организаторов монашеской жизни в Галлии — епископа Германа Осерского (ок. 378–448)[92]. Последний в продолжение двух своих пастырских поездок (429 и 445 гг.) не только внес существенный вклад в борьбу с набравшим силу британским пелагианством и в обращение местных язычников, но и придал дополнительный толчок христианской проповеди в Ирландии — с 30-х гг. V в. христианизацией этого отдаленного острова занялся рукоположенный Германом в 432 г. епископ Патрик (будущий святой). Миссионерской деятельностью Рима к этому времени оказались «охвачены» и области обитания пиктов и скоттов, где с конца IV в. проповедовали сначала св. Ниниан, а с 431 г. — направленный все тем же Целестином I св. Палладий[93].

Говоря о миссионерской активности апостольского престола и распространении христианства, нельзя не отметить и той значительной роли, которую во внутрицерковной политике папства с начала V в. играло монашеское движение. Пришедшее из восточных областей Империи еще в середине IV в., монашество почти с самого начала прижилось на Западе в своей киновит-ской (общежитийной) форме[94], что было на руку официальной церкви, по-видимому, усматривавшей в аскетах-отшельниках чрезмерную оппозицию существующей иерархии. Воплощая собой уже известный на Западе аскетический идеал, монашество в то же время несло в себе новый тип духовного служения, в котором задачи личного нравственного совершенствования и спасения сливались с задачами общецерковными и даже социальными. Уход монахов от мира и отказ от жизненных ценностей посредством принятия временных или постоянных обетов целомудрия, бедности и послушания сочетались со стремлением воздействовать на мир своим примером и проповедью. Благодаря этому монашеское движение могло стать не только основным проводником ортодоксального вероучения и надежной опорой пап в рамках локальных церквей, но и их главным рычагом воздействия на всю западноримскую паству. Наиболее известными среди западных основателей и идеологов монашеской жизни в рассматриваемый период — помимо упомянутых св. Германа Осерского и св. Патрика — были св. Павлин Ноланский, св. Гонорат Арелатский (ок. 365–430), св. Иларий Арелатский (403–449), св. Викентий Леринский (ум. 450). Покровительством папского престола также пользовались св. Иероним Стридонский и Иоанн Кассиан (Марсельский). Основанные ими монастыри, рассеянные почти по всей Западной Римской империи, как нельзя более способствовали развитию и проведению в жизнь зародившихся в Риме идей церковного универсализма и примата пап.

* * *

Апогеем развития папской власти в V в. стал понтификат Льва I Великого (440–461) — одного из наиболее выдающихся понтификов поздней Античности, сумевшего первым среди римских епископов в наиболее полном и ясном виде сформулировать в своих трудах идею верховенства римской церкви и придать своим властным полномочиям по-настоящему политический смысл.

Будучи уроженцем Италии[95], Лев, по-видимому, начал свою церковную карьеру довольно рано. Впервые в источниках мы встречаем его в качестве аколита римской церкви при папе Зосиме, по поручению которого наш герой занимался доставкой послания с обличением пелагиан, составленного пресвитером Сикстом (также будущим папой), епископу Аврелию Карфагенскому (418 г.)[96]. Сам факт поручения подобной миссии наглядно свидетельствует о степени доверия папы по отношению к молодому Льву; а знакомство последнего с Сикстом (и, очевидно, прочими видными представителями римского духовенства) вполне объясняет его дальнейшее карьерное продвижение. В начале 20-х гг. V в. Льва рукополагают в диаконы; а в понтификат Целестина I он уже встречается нам в источниках в качестве архидиакона — одного из ключевых персонажей римской церковной администрации, отвечавшего за финансы и хозяйственную сторону жизни Апостольского престола. Впрочем, одним только папским хозяйством деятельность его вряд ли ограничивалась. Так, известно, что по поручению Льва видный западный богослов Иоанн Кассиан приступил к написанию трактата с критикой учения Нестория «О воплощении Господа» («De incarnatione Domini contra Nestorium»)[97]. О значимости фигуры римского архидиакона свидетельствуют и обращенные к нему в 430/431 г. личные просьбы епископа Кирилла Александрийского (пытавшегося не допустить присвоения Ювеналием Иерусалимским реальных, а не «почетных» патриарших полномочий), и его активное участие в деле о нереабилитации пелагианина Юлиана Эклан-ского (436 г.). Накануне своего избрания на римский престол Лев по поручению императорского двора и вовсе оказался задействован в «дальней» дипломатической миссии — выступая посредником между полководцем Аэцием и галльским префектом Альбином. Именно в разгар этой поездки многолетний патрон Льва, папа Сикст III, скончался (19 августа 440 г.), и римское духовенство, памятуя о заслугах и авторитете отсутствующего архидиакона, единогласно выдвинуло его на освободившуюся кафедру[98]. Вернувшись в Рим, он 29 сентября 440 г. получил епископское посвящение.

С самого начала своего понтификата Лев I столкнулся с целым рядом сложнейших проблем, касавшихся как внутренней жизни церковных общин Западной Римской империи, так и внешних условий их существования. Прежде всего, став папой в эпоху Великого переселения народов и разрушения римских государственных институтов, он волей-неволей вынужден был принять участие